Слушать музыку – это труд

Лидер группы «Мумий Тролль» Илья Лагутенко о гастролях в США, воспитании детей, смерти Леонида Брежнева, хоре мальчиков и концерте на Венере


Весной нынешнего года группа «Мумий Тролль» объехала с гастролями США под видом «начинающих музыкантов из Владивостока». Для кумира 90-х Ильи Лагутенко это терапия от излишней популярности?
В какой-то мере да. Исторически мы уже давно свершившийся факт – если можно так выразиться, знаковая группа десятилетия. А есть еще в мире другие места, где десятилетие проходили под другими знаками. И можно туда заявиться и сказать – мы ваши новые друзья. И посмотреть на реакцию людей, которые не знают, кто ты. К тому же, они не понимают по-русски. Мне, как автору-исполнителю интересно, насколько наше творчество способно переходить языковые барьеры.
А способно? Иностранцы не чувствуют полноту смысла текстов, игру слов.
Да, они не чувствуют игру слов. Но и слова, и музыка – все в песне должно быть органично, и, зная, что иностранцы не поймут, о чем песни, я все равно не могу халявить. С другой стороны, есть миллион сто тысяч отзывов от людей, которые понимают русский язык, о том, что им в моих песнях что-то неясно. Хотя мне лично в них ясно все. Чтобы понять, нужно сконцентрироваться, попробовать вжиться в песню. Слушать музыку – это труд. Есть такая концепция – ценность любого дела соразмерна с количеством труда, в него вложенного. Что бы это ни было. Если на раз-два, шалтай-болтай обстругать бревно, оставив в нем много заноз, бревно не станет предметом искусства, шедевром, как было бы, если б художник полировал, старался, убирал сучки и зазубрины.
Вы такой трудолюбивый?
Да. Трудолюбивый. Я считаю, что так устроен мир, что ничего просто так не происходит. Во все должен быть вложен труд. Как в создание музыки, так и в ее прослушивание. Кто-то поверхностно определяет, кто-то идет дальше. Я не имею в виду, что у меня такое сложное творчество, но есть вещи, которые я закладываю сам для себя, делаю свой мир. Если вы хотите действительно понять, что это за мир, – добро пожаловать на экскурсию. Это так же, как вы приходите в музей – можно пробежать по залам, а можно внимательно изучать каждую картину, останавливаясь возле нее. Это бесконечное путешествие.

Илья, каким вы были в детстве?
Хорошим… Простым советским ребенком, как сотни миллионов других людей, выросших в начале 80-х годов в Советском союзе. Мое детство ассоциируется с застойным временем, где все было предполагаемо, предсказуемо, без каких-либо вероятных потрясений. Даже когда умер Леонид Ильич Брежнев, мысли были только о том, что в школе выходной день. Я радовался этому, хотя понимал, что произошло что-то, наверное, важное. Но важнее было посвятить время своим фантазиям и играм.
Чему научили вас родители в первую очередь?

Ответственности. Не только за себя, но и за других. Особенно за своих детей. Я ничем не меньше был в ответе за моего сына, который родился, когда мне было 19 лет, чем за свою дочь, которой сейчас всего год, хотя сейчас больше жизненного опыта.
А разве родители так уж ответственны за поступки детей? Все, что сделал человек, происходит по вине родителей?
Да.
И в преклонном возрасте тоже? Бывает, что человек до конца жизни винит в своих неудачах родителей и их методы воспитания.
Мне жалко таких людей. И это тоже ошибка родителей, которые пытались доказать, что они всегда правы. Я вижу в том, что вы говорите, конфликт. А если ты в ответе за ребенка, ты должен избегать конфликтов.
Каким образом вы избегаете конфликтов в воспитании собственных детей? Что запрещаете, в чем поощряете?
Что тут говорить, детям можно все, потому что детство – одно. Главное – вовремя подстраховывать на поворотах.
Как подстраховывать, чтобы и не испортить, и не навязать свою точку зрения?
Как сердце подсказывает. А как по-другому.
В этот момент музыкант группы Женя, сидящий рядом в гримерной комнате, подсказывает: «Ремнем!».
Вот. Ремень был одно время популярным орудием наказания…
В моей семье не был. Все решалось методом убеждения, а ремень никогда не брался. И теперь на собственном примере я воспитываю своих детей.

Вы жили в детстве на Дальнем Востоке. Не ощущалась ли там угрюмая отрезанность от цивилизации?
В детстве о таком не думаешь, есть некая данность и все. Конечно, Владивосток тогда был закрытым городом даже для советских граждан. Чтобы попасть туда, нужно было получать что-то вроде визы. С другой стороны, в обратную сторону можно было ездить, сколько хочешь. И я ездил! В Москве жила моя бабушка, я ежегодно навещал ее с родителями. К тому же, с семи лет я пел в хоре мальчиков, с которым гастролировал по всей стране – по трассе БАМ, которая тогда строилась, – вплоть до Прибалтики. У меня было множество впечатлений. Путешествия расширяли мой кругозор, они не были для меня новинкой. Возможно, поэтому я никогда не пылал особой любовью к столичной суете.
Правда, что в холодных климатических условиях люди добрее, чем в теплых?
Думаю, да. Я себя гораздо удобнее чувствую в Сибири или на Дальнем Востоке, мне ближе эти люди, с ними легче разговаривать. Чем суровее края, тем у людей правильнее жизненные понятия.
Скажите, когда летишь в Сибирь, например, из Мексики, как это у вас регулярно происходит – с одних гастролей на вторые, – планета Земля кажется маленькой?
Огромной! Не успеваешь за всем. Человечество не справляется с задачами по передвижению. Хотелось бы, чтобы самолеты летали быстрее. Хотелось бы уметь оказываться в трех местах в один день, но тело физически не приспособлено к такому.
Ничего, вот разовьется космический транспорт…
О, и тогда можно будет объять весь необъятный космос. Я бы хотел. Концерт на Венере, частная вечеринка на Альфе-Центавре. А может, что-то другое изобретут, и можно будет быть одновременно в разных местах. Тогда Мумий Тролль будет везде! Представляете? Население Земли обалдеет. Опять они здесь, никуда не спрячешься. В каждом клубе Земли. Апокалипсис! А может, всеобщее объединение.

Текст: Марина Арсенова, Dопинг, лето’2010