100 лет российской эмиграции

Разговоры об эмиграции в России то утихают, то возоб­новляются при каждом удобном случае — и так будет, очевидно, всегда. БГ собрал опыт эмигрантов всех волн и узнал, кто, когда, как и зачем уезжал из Российской империи, СССР и Российской Федерации в XX веке

Анатолий Лернер

64 года, инженер. Переехал в Израиль в 1972 году, живет в окрестностях Петах-Тиквы

«Мои бабушка и дедушка, а также родители мечтали попасть в Израиль с момента его основания. В то время из Черновцов, где мы жили, уезжала масса народу. Когда я выходил на улицу погулять, чуть ли не каждый день недоставало кого-то из знакомых лиц. Мы тоже подали в ОВИР документы на выезд, но нас задержали на 9 ме­сяцев. Оказалось, что ввели налог на дипломы. Денег у нас не было, и мы долго искали, у кого одолжить.

Переехали в 1972 году всей семьей — бабушка, дедушка, мама с папой и сестра. Родителям тогда было за 50, а бабушке с дедушкой, соответственно, около 70. У нас было полное непонимание страны. Вплоть до того, что мы даже не знали, какое напряжение в сети. Сегодня люди сначала приезжают как туристы — могут посмотреть, понять, нравится или нет. А тогда с нами прощались, как на похо­ронах: никто даже не думал, что когда-нибудь свидимся.

Основная трудность, с которой мы тогда столкнулись, — культурный шок. Вдруг из людей, которые имели какой-то образовательный уровень, возвращаешься на уровень детского сада — полное незнание языка, менталитета. Чувствуешь, что ты хоть и инженер, но ничего не стоишь. Местный рынок труда конкурентный. Хотя, надо сказать, в Израиле очень положительно относятся к репатриантам.

Моя мама была в Черновцах воспитательницей и портнихой высокого класса — здесь она сразу же нашла работу, была востребована. Сестра поступила на строительный факультет в институт. А я перед Израилем окончил институт в Минске по профессии инженер-электрик. В 1972-м мне было 24 года, я пошел работать в израильскую электрическую компанию и до сих пор там работаю, вот уже 40 лет.

У меня двое детей. Старший родился инвалидом с церебральным параличом. Но он оказался с хорошим характером — упорным. И из стопроцентного инвалида стал полноценным человеком. Он окончил Тель-Авивский университет, получил первую ученую степень, сейчас учится на вторую. Водит машину. Проблема восприятия обществом инвалидов существует везде, но в Израиле об этом говорят и что-то делают — в отличие от России.

Я доволен своей жизнью, считаю, что нашел свое место. Имел возможность попутешествовать по всему миру: был в Америке, в Австралии, в Канаде.

Лет 15 назад я случайно оказался проездом в Черновцах — очень было жалкое впечатление. Честно скажу: никакой ностальгии я не испытал».

7нпит

Михаил Гильбоа

66 лет, приехал в Израиль в 1969 году, работает на радиостанции, живет в Кфар-Сава

Впервые мы подали заявление о выезде в Израиль в 1958 году. Дело в том, что вся семья моей матери была здесь. Они родом из Бессарабии, и еще до войны уехали в Израиль, в Палестину. А мы с отцом, матерью и братом уезжали из Черновцов, где тогда жили.

Мы подавали заявление каждый год, но нам отказывали. В 1968 году, в конце концов, дали разрешение, вскоре отняли, потом снова дали. Мы приехали в мае 1969 года – и через неделю после приезда умер отец. Мы везли его больным – у него были проблемы с предстательной железой. Врачи говорили, что отца можно было бы спасти, если б мы выехали сразу после того, как нам выдали разрешение. Израильская медицина смогла бы. Поэтому я считаю, что в смерти моего отца виноваты тогдашние советские власти.

Мне было 23 года, когда я приехал. Я пошел учиться в Академию музыки, а брат поступил в Хайфский Технион – один из лучших вузов не только в Израиле, но и в мире. После он работал инженером, в том числе за границей – в Африке, а теперь у него своя фирма, которая занимается строительством дорог. Мама устроилась работать на почту – в Хайфе, где мы сначала получили небольшую квартирку. Там она проработала до выхода на пенсию.

В то время в Израиле было относительно немного людей из России. Были только выходцы из СССР, которые уехали через Польшу в 1956-1958 году. Нельзя сравнивать с тем, что происходит сегодня – около 20% граждан Израиля говорят по-русски. Сейчас есть русские магазины, вывески на русском языке, объявления – тогда всего этого не было. Страна была меньше с точки зрения численности населения. Все друг друга знали – ты выходил на улицу, все здоровались, как будто в одном общежитии. Были населенные пункты, где даже двери не закрывались на ключ в домах.

В год приезда я познакомился с нынешним послом Израиля в России – Дорит Голендер. Она работала на радио. Там искали дикторов – и она привела меня на государственную радиостанцию «РЭКА», в передачу на русском языке. Я прошел собеседование – с тех пор я там и работаю, вот уже 42 года. Сейчас я руковожу отделом актуальных событий, отвечаю за политические передачи и новости.

Я начал работать на радио, и моя жизнь пошла, как у всех израильтян. Я был призван в армию, как репатриант, получил военную специальность радиста. Когда в 1973 году началась война Судного дня, меня мобилизовали в первый же день, я провоевал всю эту войну до самого конца.

Мы хорошо живем. У нас все получилось. Я журналист, каждый день выхожу в эфир, меня знают много людей, прислушиваются к тому, что я говорю. С моим мнением считаются кое-какие политики. У меня трое детей – два сына и дочь. Четверо внуков. Все довольны жизнью, все работают. Все они отлично говорят на иврите, но плохо знают русский язык. Младшая только собирается сейчас его изучить – ей нравится русский. Я желаю всем – любому, кто переедет в другую страну, и будет начинать жизнь с нуля, – дай Бог каждому устроиться так, как мы.

Давид Солодухо

37 лет. Работает в сфере информационных технологий. Уехал из Санкт-Петербурга в 1990 году, живет в Нью-Джерси

«В 1990 году моего отца пригласили в США по работе — он художник-постановщик по профессии. Через полгода мы с мамой и сестрой приехали его навестить. В то время развалился Советский Союз, и мы решили не возвращаться. Оставили там квартиру, вещи. Мама потом вернулась в Санкт-Петербург, пыталась вывезти нашу библиотеку. Она отправила около 200 посылок, а дошло всего 5. Так работала «Почта России». И вещи, которые остались в квартире, постепенно куда-то все исчезли — наши друзья поначалу за ними следили, но не смогли уберечь.

В США отец поначалу продолжил работать по специальности, а мы жили на его зарплату вчетвером. Я очень уважаю его за то, что он смог нас обеспечить, знаю, каких усилий ему это стоило. Мы с сестрой пошли в школу. Мне было 15 лет, и я совсем не знал языка: в школе в Санкт-Петербурге я учил немецкий. Из-за этого у меня долгое время не было друзей. Пятнадцать лет — такой возраст, когда как раз формируется круг общения. Все мои друзья остались в России. Звонок в Россию в то время стоил 2 доллара в минуту, и это была единственная возможность с ними пообщаться. Интернета тогда не было, а когда он появился в США, в России его все равно не было. Только теперь мы с некоторыми друзьями нашлись. Я приехал в Россию, когда мне исполнилось 27 лет (до этого я не приезжал, чтобы не забрали в армию), и виделся с друзьями детства. Оказалось, что со многими из них у меня уже нет ничего общего. Люди изменились, я тоже изменился. Многие из них умерли. Из всего моего класса пятерых одноклассников не стало уже через десять лет после окончания школы.

В Америке друзья появились, когда я выучил язык. Но после переезда я долго привыкал к тому, как ведут себя люди в Америке. Например, у нас, в России, сидя в автобусе, можно разглядывать людей, а в США пристально смотреть на человека — невежливо. Или другой пример: у нас дистанция между людьми при разговоре на порядок уже, чем здесь принято. И я поначалу, разговаривая, замечал, что постепенно человек оказывается в углу, отдаляясь от меня, пока я ненароком приближался. Сейчас подмечаю то же самое в русских, которые приезжают и общаются со мной.

После школы я поступил в институт на факультет информационных технологий в Нью-Джерси. Сейчас работаю в компании, которую создал мой отец и под именем которой я уже работаю 8 лет, — IGS Studio. У моей сестры здесь было все еще проще: когда мы приехали, ей было 9 лет, она быстро адаптировалась. Сейчас она работает с собаками, готовит их к выставкам.

Я невероятно благодарен родителям, что они вывезли меня в США. Я считаю себя американцем. Но не могу сказать на сто процентов того же о родителях. Мои родители — Александр Солодухо и Констанция Кутаева — в России были достаточно известными людьми, у них было много друзей. Здесь они тоже нашли себе круг общения, но он не такой, как в Санкт-Петербурге. Отец в итоге перестал работать в театре. Раньше он брался за любую работу — ставил на сценах оф-Бродвей, даже в школьных постановках. Но это смешные деньги, на них нельзя прокормить семью. Он занимается интерьерами в домах высокого класса. Мама часто ездит в Россию — скучает. Для них переезд имел смысл как поступок во имя будущего своих детей. Хотя это мое мнение — может, они и не согласятся».

9

Рустам Семеев

34 года, уехал из Чечни во Францию в 1998 году, предприниматель, генеральный директор компании GESSA Global Energy Supply SA

В 1996 году я поехал учиться в Турцию – в Галатасарайский университет, престижное заведение. Я думал закончить учебу – и вернуться. В Чеченской республике после военных операций было очень трудно. Я видел тотальную нехватку всего, что нужно, чтобы построить нормальное государство. Видел, что народ в Чечне постоянно находился в противоборстве, был кризис интеллектуального ресурса. Лидеры в стране, как и сейчас, походили на артистов шоу-бизнеса – ничего реального не делали. Я хотел сформироваться, получить образование – и вернуться, чтобы помочь своему государству преодолеть испытания.

Пока я учился, началась вторая война в Чечне. И учеба отошла на второй план. Появились беженцы, перманентно нарушались права человека – и это не могло меня не тронуть. Я приехал на каникулы в Чечню. Мне было 17 лет, и я активно принимал участие во всем водовороте событий. Можно было отойти как-то в сторону, просто жить, не знаю, любить футбол и разговаривать о насущных проблемах. Но я все очень остро воспринял, и не мог иначе. У чеченских студентов были огромные проблемы – я их решал. Появились беженцы – им помогал. Огромную роль в этой помощи играли мои дипломатические способности, доставшиеся мне от отца, и связи.

Отец у меня был влиятельным человеком. Он не занимал каких-то серьезных постов в последнее время, но был лидером. В советское время он работал в сфере идеологии, потом агрономии, экономики. В последние несколько лет он, как теперь выяснилось, сильно болел. Он скрывал свою болезнь. Неделю назад я прилетел на его похороны. Я сейчас нахожусь в Чечне, в родовом селе.

Многие мои родственники погибли во время войны. И друзей много легло. Сейчас я вижу новое поколение чеченской молодежи – я много кого из них не знаю. Впервые я посетил Россию год назад – после моего 15-летнего отсутствия. Вот уже в третий раз с начала 2012 года я приезжаю в Чечню, и чувствую себя здесь неуютно. Здесь очень напряженная жизнь. Люди сами для себя создают проблемы.

Вторая чеченская война продолжалась, а я решил уехать во Францию. На меня повлияло то, что лидеры в стране начали «понтоваться», что будут воевать. Мне было тяжело видеть, что эти взрослые дядьки, понимая, что происходит катастрофа, не могут объединиться, чтобы просто действовать. Я отошел от всего и поехал учиться в Страсбург, а потом в Париж. Я достаточно долго учился и занимался общественными делами и творчеством. В Страсбурге я основал Первую ассоциацию чеченцев в Европе. Это была миротворческая организация. Я считал, что если я не нахожусь на родине, я все равно должен участвовать в жизни страны. Я помогал беженским семьям, которые приезжали в Европу. Искал их, помогал устроиться. Я встречался со всеми международными секретарями и комиссарами, которые приезжали в Страсбург, много выступал. И еще я создал Всемирный союз чеченской молодежи. Это была крупная организационная сеть – на ее основе существуют сейчас другие организации. Я выступал в Женеве во Дворце Наций в комиссии по правам человека – и меня позвали учиться в Женевский университет. С тех пор я достаточно хорошо обосновался в Швейцарии. Я получил, в общей сложности, три высших образования и докторскую степень, а сейчас занимаюсь предпринимательской деятельностью.

Всем, что у меня есть, я обязан отцу. Он многое мне дал. Все, что он не успел прожить, я уже дальше проживал, и он это хорошо понимал, поддерживал. Сейчас у меня поменялось отношение: Чеченская республика, дом, где я родился, – это просто один из регионов мира. Однако теперь я, в определенном смысле, должен занять его место. Хотя я никогда не смогу занять это место полноценно. Но мне придется здесь чаще присутствовать.

При этом я не собираюсь заниматься в Чечне бизнесом или политикой. У меня есть бизнес в Швейцарии, в Москве, в Азербайджане, в Дубаи, в Америке. Во Франции тоже, в Швейцарии – в основном. Но в Чечне нужно участвовать в этой коррупции – а я не хочу. За эти 15 лет ко мне ко мне каждый раз приезжали все эти люди и предлагали всевозможные посты – я отвергал. Для меня это принципиально – я не буду сотрудничать с этим правительством, в том числе, и кремлевским – в том виде, в котором оно есть. У власти уже очень много денег – я знаю, как это все проходит через Швейцарию, как они пытаются легализовать свои доходы. Но они еще и не дают людям жить нормально. Не проводят реформы. Сверху запускаются какие-то проекты, в которых уже сразу заложены коррупционные схемы. А в Чечне поставили правительство, чуждое народу, не имеющее к нему отношения. Поэтому я все-таки буду больше заниматься своими другими проектами. А здесь, я считаю, все так или иначе поменяется.

10

Тамара Гольдблат

64 года. Переехала из Латвии в 1972 году, живет в Кфар-Сава

«Мои родители начали подавать на выезд в 1965 году. Нам отказывали — я даже не знаю, на каком основании. Когда мы переехали в 1972-м, маме было 54, а папе — за 60. Папа так ничем и не начал заниматься. Мама немножко работала — она портниха по специальности, — а потом помогала воспитывать моих детей.

У нас было много причин для переезда. Во-первых, евреи в Прибалтике были не такими, как в России. Так исторически сложилось, потому что советская власть пришла в Прибалтику в 1940 году. Мои родители выросли в еврейских местечках, соблюдали все еврейские традиции, разговаривали на идиш. Советская власть в Прибалтике еще не вытравила все это: мы с братом росли в этой среде, ели мацу, слушали идиш, отмечали еврейские праздники. Поэтому первая причина нашего переезда — это еврейская душа.

Вторая причина — нам все время давали почувствовать, что мы люди второго сорта. Латыши и литовцы не любили евреев. Я часто привожу такой пример. Мой папа прошел всю войну и, к счастью, ни разу не был ранен, только два раза контужен. В рижском гетто погибла вся его семья — родители и две сестры. Когда после войны он вернулся в Ригу, то пришел в квартиру, где жили его тетя и дядя. Хотел проверить: может быть, они остались живы. Он постучал в дверь — ему открыла латышка. Посмотрела на него. Он еще слова не успел вымолвить, а она сказала: «Разве еще остались евреи? Как, Гитлер вас всех не уничтожил?» Как после этого можно там жить? А если мне кто-то говорит: «Ну, подумаешь, одна женщина!» — к сожалению, не одна. Нам очень часто давали почувствовать, что мы там гости и что это не наша страна. Может, в России немножко иначе, но в Прибалтике было так.

А в-третьих, я была молодой — я думала: «Мы едем за границу! Там все богатые!»

С новоприехавшими тогда поступали так: те, у кого было высшее образование, отправлялись в ульпан — это был дом отдыха, где всех кормили и учили языку. Мы там жили 3 месяца, потом получили квартиру — новую, трехкомнатную. Муж нашел работу по специальности: он инженер. И я тоже быстро нашла работу. Сначала купили машину. Два года жили в пустой квартире — не могли себе позволить сразу обставить дом.

Когда была война, муж не служил — он инвалид. У него была обязанность: один день в году в определенном районе он проверял, живут ли люди по указанным адресам, чтобы в случае чего была возможность всех быстро собрать. А я работала бухгалтером — с 24 до 62 лет.

Оба моих ребенка получили высшее образование. Дочь — программист, зять — тоже. Они хорошо устроены, купили дом. Сын — фотограф. Дети родились здесь и на русском не разговаривают совсем. Хотя мы с мужем дома общались только на русском, дети нам часто отвечали на иврите — так они заставляли и нас переходить на иврит. Я научила их разве что русским печатным буквам.

Десять лет назад мы с семьей приехали в Ригу. Красивый, чистый город, было приятно вспоминать, как мы там жили. Осталось такое чувство, что когда-то я здесь была, я все узнаю, но это не мое. Я захотела пойти в квартиру, где я выросла, — показать детям. Мы поднялись на шестой этаж, лифта нет. Нам открыл дверь латыш. Я ему объяснила, что 30 лет назад я здесь жила. Но когда он узнал, что мы евреи, очень невежливо с нами обошелся, сказал: «Мы, латыши, вас жидами считаем». Когда мы гуляли по городу, дочь удивлялась: «Мама, как вы могли уехать из такого красивого города?» А когда мы спустились после той фразы во двор, дочь сказала, что все поняла».

Борис Шойхет

44 года. В 1990 уехал в Израиль, в 1995 вернулся, предприниматель, совладелец креативного агентства Fastway

В 1990 году я работал в Нижнем Новгороде ассистентом режиссера на Горьковской студии телевидения. Мы создали одну из первых редакций рекламы в стране, начали зарабатывать деньги. То есть, что-то, вроде бы, начало шевелиться. Но, в то же время, в стране перестройка шла уже пять лет, а никаких реальных изменений не было. И я подумал, что если где-то и начинать новую жизнь, то лучше стартовать не в России. Мне было чуть больше 20 лет, и я считал, что весь мир у моих ног.

В Израиле у меня были родственники, которые уехали в предыдущую волну эмиграции, на тот момент они жили там уже больше 15 лет. Я их до того никогда в жизни не видел. Они сделали приглашение. Запрета на выезд в те времена уже не было, но сама процедура оформления была довольно хлопотной. Тогда очень многие уезжали в Израиль – в 1989-1993 годы около миллиона человек.

Помню, как прилетели в аэропорт, и как раз была Ханука – и сразу попали в атмосферу праздника. Каждому прибывшему было положено такси, которое отвозило из аэропорта. Мы въехали в город – и нам неожиданно сразу все понравилось. Только что обретённый троюродный брат показал свою коллекцию очков Rey Ban и зажигалок Zippo – и предложил выбрать мне что-нибудь для себя. Это были совершенно недоступные вещи для парня с горьковского телевидения. Можно сказать, что с этого началась эмиграция – я попал в капиталистический мир, где по телевизору показывают MTV, где продаются кока-кола и джинсы.

Первые полгода я учил язык и ночью подрабатывал на фабрике по производству мацы. Потом работал в страховом бизнесе, затем – в продаже автомобилей. Я жил размеренной жизнью, как большинство израильтян: семья, работа, ипотека, машина. Вскоре мне стало скучно.

В 1994-м году ко мне из России приехали друзья. Они сказали, что в России все изменилось, все кипит, делаются большие состояния. Они приехали прямо в Израиль на роскошных машинах, сорили деньгами. А ты, говорят, зря здесь торчишь со своими талантами – уже понятно, какой будет твоя жизнь на ближайшие 30 лет.

Я к тому времени окончил школу маркетинга в Тель-Авиве, а в России был спрос на специалистов с западным образованием. Я съездил, посмотрел, поработал пару месяцев, а в 1995 году вернулся в Нижний Новгород. Мы с партнерами создали автомобильный концерн. Я отвечал за маркетинг и продажи, построил филиальную сеть в СНГ. Мы были очень успешны, но в кризис 98-го года в одночасье все потеряли. Я пошел работать на радио, потом выпускал журнал о мобильной связи, после сделал пиар-агентство, затем занялся бизнесом с операторами связи – уже на федеральном уровне. Переехал в Москву. Сейчас у меня свое креативное агентство – вместе с партнерами.

Я очень люблю бывать в Израиле. Я чувствую сопричастность к этой стране, это моя вторая родина – у меня остался паспорт. А по поводу России есть определенное разочарование. Сейчас настал такой момент, когда страна перестала развиваться. Когда я приехал, Россия двигалась к общечеловеческим ценностям, а сейчас я вижу, что всё идёт по спирали, ничего не меняется в главном. Да, лично я здесь состоялся, но если будет продолжаться свертывание свобод, – то я не вижу тут перспектив для своих двоих детей. Тем более что за эти годы я достаточно поездил по миру, посмотрел на жизнь и в Америке, и в Европе, и в Азии. Сейчас мы уже не так прикованы к местам – мир стал мобильнее.