Алиса Гребенщикова. Дачный институт благородных девиц

IMG_3058

Что в вашем детстве было самым лучшим?

Конечно же – наша дача, вернее, дом на одном из хуторов Карельского перешейка в Ленинградской области. Меня впервые привезли туда трехнедельной. С тех пор каждое лето – все школьные годы и до совершеннолетия – я проводила на даче. Там было столько развлечений! Простор, воздух, лес вокруг дома, белки скачут. Летом встаешь утром из постели – и сразу в ночной рубашке бежишь землянику собирать. Ягоды и грибы росли просто под ногами – выходишь, вот тебе они. Наш старый уже дом утопал в зелени и цветах, бабушка сажала кустарники – красную, белую и черную смородину, крыжовник, в саду росло много яблок. Я любила что-нибудь паять у дедушки в гараже – он из деталей мог собрать целый трактор. Когда бабушка с дедушкой вышли на пенсию – стали чаще бывать на даче и завели кур, кроликов. А до этого я на даче жила с прабабушкой. Я называю ее Смолянкой – она до революции училась в гимназии при Смольном Институте в Санкт-Петербурге.

О, настоящий «дачный институт» благородных девиц!

Да, прабабушка была очень воспитанной, многому меня научила. Но у нее странно сочеталось эта воспитанность с привычкой курить папиросы «Беломор». Она всю блокаду провела в Ленинграде, тогда и закурила.

Рассказывала что-нибудь о том страшном времени?

Нет. Наверное, о таком не хочется вспоминать. У меня много родственников пережили блокаду – обе бабушки: и мамина, и папы Бори. И никто об этом много не рассказывал.

Вас в детстве не смущало наличие сразу двух отцов?

Мне было всего три года, когда развелись родители, и я не понимала толком, что папа Дима – это мой отчим. Возможно, дело в том, что папа Дима – психотерапевт, он знает, как правильно вести себя с детьми.

Но ведь был момент, когда вы поняли, кто родной, кто – неродной?

Я не помню этого момента. Маленький ребенок ведь не осознает, как должно быть. Понятие нормы у него еще не сложилось: у всех один папа, а у меня два, у всех две бабушки, а у меня три – я не видела в этом ничего удивительного. Тем более что у меня был всего один дедушка. И к тому же, мы не очень обсуждали эту тему с ребятами, а жизнь взрослых мне была неинтересна.

Почему?

У меня был свой мир, свои развлечения! Я жила в сплошном празднике – чувствовала, что меня все любят, видела, как взрослые соперничают друг с другом, чтобы повести меня куда-нибудь погулять. Две из моих трех бабушек-затейниц были рьяными театралками – и я, будучи совсем маленькой, выучила весь материал Малого Оперного Театра. У меня было удивительно счастливое беззаботное детство.

Когда вы осознали, что ваш родной отец – знаменитость, великий человек?

Это было данностью. О папе Боре я знала, что он музыкант, что у него такая работа.

А одноклассники как к этому относились?

Детям в 7 лет все равно, кто у кого папа.

Хорошо, а в 13 лет?

Нет, я на себе ни когда не ощущала ничего такого. С подружками мы ходили на концерты «Аквариума», но какого-то подобострастия я в них не замечала. И даже в институте меня никто не трогал. Меня начали спрашивать: «А как вам жить с такой фамилией?», только когда я в первый раз снялась в кино. Я стараюсь меньше разговаривать о Борисе Гребенщикове, а то меня до пенсии будут о нем спрашивать.

Расскажите тогда о школьной жизни.

Первые 4 года я училась в английской школе, а потом вместе со многими одноклассниками перешла в гуманитарную гимназию, где мы занимались языками, литературой, историей. Учителя были хорошие – пробовали с нами новые методики, рассказывали об истории города. Чтобы поступить в эту гимназию, нужно было сдавать серьезные экзамены, поэтому среди детей было много отличников. Мы все много читали, фантазировали, писали друг другу письма, выдержанные в стиле XIX века, – под псевдонимами: я была Марианна-Агнес-Диана княгиня Жерминаль! У нас сложились очень дружеские отношения – я до сих пор общаюсь с ребятами нашей параллели.

Почему вы решили поступать именно в театральный?

Я спонтанно решила. И поступила, скорее, случайно, – захотелось попробовать. Я ходила в театральные кружки, занималась, но это было просто приятным времяпрепровождением, а всерьез актрисой я быть не хотела. Потом уже, в процессе учебы я поняла, что мне это очень интересно, что я буду актрисой.

А кем хотели быть в детстве?

Я мечтала стать милиционером или ветеринаром. Мне нравились животные, хотелось работать с собаками или лошадьми. Но всерьез я не размышляла на эту тему.

Страшно было переезжать из Санкт-Петербурга в Москву?

Я с первого курса знала, что я уеду в Москву, мне очень хотелось. Это казалось романтичным. Я отучилась в Петербурге, а потом мне предложили работу в МХАТ имени Горького, я переехала, и поселилась в общежитии.

Неприятно, наверное, было там жить?

Нет, нисколько! С родителями я жила в коммуналке, и просто не знала, как бывает по-другому. У нас она еще была небольшой, а подружки жили в коммуналках по десять семей. В 19 лет я уехала от родителей – снимала одну комнату, потом другую. В итоге в коммунальных квартирах я перестала жить в 25 лет только. К тому же, в общежитии у нас была ванна, а в родительской квартире не было.

Теперь вы с сыном Алешей живете в загородном доме под Москвой. Я так понимаю, это не только ради сына, но и самой хотелось перебраться из квартиры в дом?

Да, когда я была беременной, поняла, что мне очень нужно переселиться за город, и до сих пор так живу. Хотя понимаю, что работать, конечно, удобнее в Москве. Только где здесь гулять? Может, люди, которые живут в городе, к этому спокойно относятся, но мой Алеша до двух с половиной лет спал днем на воздухе – зимой и летом, пока не вырос из своего дневного спального места. Он здоровый, спокойный ребенок, не представляю, как бы он рос в Москве.

У вас есть няня?

Нет. Не знаю, насколько это правильно, но нам во всем помогает моя мама. Она у нас в рабстве, правда, в добровольном. Я никому не доверяю ребенка, кроме нее, – это иррациональное животное чувство, объяснить невозможно. Мне кажется, что с любым другим человеком будет плохо. Осенью Алеша пойдет в сад, бабушке будет немного легче. А пока она отдыхает только, когда мы уезжаем на море.

Много где были?

Да, мы и на Кипре, и в Египте, на Мальдивах, Сейшеллах, во Франции были. И не по разу. И на съемки он со мной ездит.

Как это? Он не мешает разве?

Нет, он же с бабушкой. Я начала брать его на съемки, когда Алеше был год. Я поехала сниматься на Украину, нас поселили в уютной маленькой гостинице в Киеве. Я уезжала на съемки чуть раньше, а водитель потом привозил Алешу с бабушкой на съемочную площадку, где у нас был и туалет, и раковина, и диван, и ковровое покрытие, и при этом павильон располагался на природе, под Киевом. Я считаю, это большая удача – потому отчасти я и согласилась на эту работу, что у нас там были очень хорошие условия.

У вас есть амбиции сняться в серьезном кино?

Нет. Я уже четырнадцать лет снимаюсь в кино, столько всего видела. Неважно, в каком формате ты работаешь, главное, чтобы было интересно, чтобы окружали хорошие люди. Есть масса фестивальных фильмов, которые, может, и хорошо сделаны, но они не мои. Мне тяжело их смотреть, я не вижу роли для своего типажа. Сняться в фестивальном фильме, чтобы пройтись по красной дорожке Венецианского фестиваля? Нет, мне это не нужно.

То есть вы не амбициозный человек?

Абсолютно нет. Может, меня это и губит, конечно. Но мне комфортно так жить.

Если бы случилось так, что вам пришлось бы выбрать – семья или работа актрисой? Вы бы смогли ради родных сменить профессию?

Я думаю, да. Если, например, придется уехать в другую страну, где не смогу быть актрисой, но я сменю профессию. Эти категории даже как-то странно сравнивать, вот в чем дело. Хотя я люблю свою работу, скучаю, когда долго не работаю. Но я не сумасшедшая артистка.

Вы хотите еще детей?

Я очень хочу, и побольше, – чтобы их было, например, трое. Когда один ребенок, мне кажется, можно сойти с ума оттого, что его очень сильно любишь. Чрезмерная любовь опасна для ребенка. Ведь это сумасшествие какое-то – я близко к сердцу принимаю все, что с ним происходит, каждый его взгляд, вздох и микроконфликт с чем-либо.

Папа Алеши с ним общается?

Нет.

А его родители?

Тоже нет.

Вас это тревожит?

Конечно. Алеша не обделен мужским вниманием – папа Дима и папа Боря с ним занимаются (папа Боря, конечно, немного поменьше), но постоянно он находится в женском обществе. Хотя, вот мой крестник рос до девяти лет с мамой, бабушкой и тетей. Тоже женская семья. Мама потом вышла замуж, и ребенок сам захотел называть отчима папой. У них прекрасные отношения. Я, когда увидела это, успокоилась.

Вам не надоедает постоянно находиться с ребенком?

Моя подруга, с которой мы вместе были на Кипре, недавно спрашивает: «Как ты раньше отдыхала, как жила вообще, когда Алеши не было?». Я задумалась на секунду. Действительно – чем бы я занималась, если бы у меня не было Алеши? Ради чего вставала бы, что бы делала? И ответила ей: «Да скучно я жила».

Марина Арсёнова, ЗШ №9, 2011

Александр Демидов: «В пионерских лагерях у меня была кличка – «Никулин»

1030

Детство одного из участников «Квартета И» Александра Демидова было не самым радостным, но это не помешало ему стать профессиональным весельчаком. Когда положительных эмоций не хватает  в общении с родителями – в семье, – нужно научиться генерировать их самостоятельно, и сцена в этом случае – лучший тренажер.

Александр, каким вы были в школе?

Я был достаточно спокойным, тихим  и очень открытым для контактов  ребенком. Но почему-то в первой школе и во второй – до восьмого класса – у меня плохо складывались отношения со сверстниками.

Почему?

Мое детство было омрачено тем, что  родители развелись. Я жил с мамой  в не очень хорошей обстановке – она любила погулять и выпить. В 7 лет папа забрал меня из Екатеринбурга в Рязань к новой своей жене, в маленькую 12-метровую комнатку в доме гостиничного типа. В 78-м году я пошел в школу, и как раз родились мои сестры-двойняшки. Когда живешь вместе с родителями и сестрами в комнате, где у тебя нет своего пространства, а еще нужно привыкать к новой женщине, которая должна стать тебе второй мамой (не люблю ужасное слово «мачеха») – тебе не до школьных развлечений. Все эти переживания затмевают воспоминания о первых школьных учителях и одноклассниках, первых друзьях. Обстановка моего детства была сумбурной, напряженной, психологически все это было тяжело для меня. Я тогда не был в депрессии, только потому, что я не знал, что такое депрессия.

И как вы это пережили?

Вскоре нам дали новую квартиру, четырехкомнатную. Стало легче. А также я попал в другую школу. Там со сверстниками, правда, тоже не складывалось, – в классе ученики четко расслаивались на три группы. Одни были мажорами (сын директора школы и его друзья), другие – какими-то гадами, которые курили, пили и баловались и оставались третьи – амебы, ни рыба, ни мясо. Я болтался между этими тремя группами, меня не бойкотировали, но и не принимали. А я хотел, чтобы у меня появились друзья. Я постоянно пытался привлечь к себе внимание – пел, гримасничал, кричал, актерствовал. Но получилось влиться в коллектив только, когда я уже стал секретарем комитета комсомола.

О, партия вас вывела в  люди!

Да, партия и комсомол вывели. Я вступил в комсомол в  седьмом классе, а в восьмом стал секретарем комитета, сделав «карьеру». Вокруг меня сразу образовалась компания людей, может, не близких, но, по крайней мере, тех, с кем я мог реализовывать свои желания. Я делал передачи «Что? Где? Когда?», писал сценарии для новогодних вечеров, проводил вечера юмора, участвовал в конкурсах художественной самодеятельности. В общем, в комсомоле я занимался тем, что валял дурака.

А зачем вы туда поступили?

Мне просто хотелось в коллектив, где  я мог бы реализоваться. В семье  на меня обращали мало внимания. А здесь  я творчески реализовывался, имея рычаги управления, будучи руководителем. Мне это очень нравилось. Я не занимался в комсомоле исполнением дурацких бюрократических поручений. Однажды на комитете поставил вопрос – а нужны ли нам люди, которые не могут ответить на вопрос «А зачем они вступают в комсомол?», чем сократил прием в комсомол процентов на тридцать. После чего пришли из райкома, и на огромном собрании меня ругали, чуть ли не линчевали и предлагали положить комсомольский билет.

Вам, наверное, нравилось  в пионерских лагерях? Вы ездили?

Да, пионерлагеря были яркими впечатлениями  на фоне моего тяжелого детства. Меня отправляли в лагеря с первого  класса. И этот месяц раз в году был для меня самым счастливым. В лагере была полная свобода коллектив, пусть там и нужно было соблюдать  режим, но он был лучше, чем трудный режим в моей семье. В лагерях я пел, танцевал, всех развлекал. У меня была кличка – Никулин! Я привозил из лагерей кучу почетных грамот.

И поэтому сразу определились, что хотите стать актером?

В седьмом классе я  задал себе вопрос о том, кем бы я хотел стать. Хотелось быть и военным, и журналистом, и еще много кем, а потом логически я пришел своим умом семиклассника к тому, что все это можно получить, став актером. И когда я попал в театральную студию при каком-то там ДК «Красное знамя», все встало на свои места, я понял, что занимаюсь тем, чем хотелось. После окончания школы я поехал поступать – худющий, лохматый, с огромными глазами, – меня взяли на эстрадный факультет ГИТИСа. Если бы я не поступил в театральный, у меня был только один вариант – вернуться и ждать поездки в армию. Или идти в какое-нибудь военное училище, в Рязани их четыре. Я мог стать десантником, даже думал написать заявление и поехать в Афганистан, в общем, весь бред того времени.

На выборе профессии  сказалось трудное детство? Вы всю жизнь пытаетесь восполнить недостаток внимания, который был в детстве?

Нельзя сказать однозначно. Однажды у нас зашел спор с актерами и актрисами, у которых в детстве ситуация была примерно такая же, как у меня. Они вывели целую теорию, что все артисты становятся артистами, только потому, что их недолюбили в детстве. В моем случае, это частично так. Но другие участники «Квартета И» – Камиль, Леша и Слава – они все из полноценных семей. Есть артисты, которых любили в детстве, у них были игрушки, и не 12 квадратных метров, а, не знаю, 48. Я не тот человек, который стал артистом только потому, что получил психологическую травму.

Но все равно  же – мы родом из детства.

Конечно. Я до сих пор кладу в тарелку больше, чем могу съесть, – потому что я лет до пяти недоедал. Хотя мне сорок лет. Может, и внимания я каждый раз требую больше, чем требуется нормальному человеку.

Ваши родители развелись, и вы хорошо помните, как  переживали это. Но вы ведь тоже развелись с первой женой. Думали ли вы в этот момент о дочери?

Думал, и для меня это  было чудовищно. Был тяжелый период – мы с женой понимали, что вместе уже быть не можем. Мне не хотелось повторить судьбу своих родителей, не хотелось, чтобы была неполноценной. Но жить ради ребенка, когда отношения плохи, ничего не связывает, кроме усталости друг от друга, – это уже неполноценно. Лучше было бы ребенку, если бы он присутствовал при ссорах нервозных и раздраженных родителей?

А почему так  получилось?

Я тогда не был готов  к этому ребенку. И жена не была готова. Мне было тридцать лет, я еще не успел решить свои проблемы, хоть жена и пыталась мне помочь. Маленький ребенок, съемная квартира на метро Чертаново, безденежье. К тому же, нам не помогали бабушки-дедушки, все приходилось делать самим, а я не отказывался ни от одной работы – мы с «Квартетом И» тогда еще не были популярны и обеспечены. Из-за всего этого наши отношения с женой испортились, жить рядом стало невозможно. Я переживал страшно, более того, еще год-два мы пытались выяснять отношения по телефону и при встречах.

Вы часто  виделись с дочерью?

Хорошего воскресного  папы из меня не получилось. Такого, чтобы  я регулярно приходил, а дочка  все понимала. Когда мы встречались втроем, у дочери естественно возникал вопрос: «А почему ты не едешь с нами домой?». Я производил впечатление доброго клоуна, которого у нее забирают. Количество встреч пришлось сократить, чтобы они не были настолько тяжелыми. Все это было ужасно. Только сейчас, когда ей уже 10 лет, я начал с ней часто встречаться, водить ее на спектакли. Сейчас наши встречи проходят спокойнее, надеюсь, так будет и дальше.

Ко второму ребенку вы были готовы?

Да. И ситуация со вторым браком у меня гораздо лучше. Но вот сейчас я ездил отдыхать в Арабские Эмираты с женой и ребенком. И сын отнимает так много энергии, что две недели были посвящены только ему. Я практически не отдохнул.

А вы вдвоем с сыном не можете отдохнуть?

Нет, отдыхаю только один – на гастролях, например. Я играю спектакль, потом прихожу в свой номер, смотрю телевизор, ничего не делаю, на банкет не иду, – отдыхаю. Или когда жена с ребенком уезжает на дачу. А в семье – это не отдых. Да, у нас есть няня, у жены – водитель (теперь в материальном плане все хорошо), – но все равно в семье нужно брать на себя определенные обязанности отца, это требует энергии.

Чем вы сейчас занимаетесь?

Есть у меня увлечение  – музыка. Я уже двадцать лет  пишу песни в стиле бард-рок. Мне  сложно эту музыку пробить хоть на одну радиостанцию, и я чувствую себя неуверенным. Сейчас, будучи уже  известным шоу-бизнесе персонажем, я пытаюсь доказать, что я глубже, что могу не только валять дурака, но и петь про трагическую любовь.

Если вам в 40 лет хочется что-то доказывать, это же хорошо.

Да, это хорошо. Я пытаюсь развить  еще одну грань моих способностей. Но это тяжело – перебороть свой образ. Мне не хочется на всю жизнь остаться «Шуриком». Я сейчас пишу второй альбом, музыка для меня из хобби стала настоящей работой. Можно остаться одним из четверых, играть и играть. А можно хотеть большего.

Марина Арсенова, ЗШ №8, 2011