Лев Рубинштейн и виды эмиграции

Московский концептуалист, писатель и поэт Лев Рубинштейн поделился с odosuge.com своими мыслями на актуальную тему

В семидесятых годах в любой компании, за любым столом примерно половина времени уходила на разговоры об эмиграции. Надо – не надо, ехать – не ехать. Каждый должен был решить для себя эти вопросы. Потом – в конце 80-х – хлынула волна коммерческих эмигрантов, но тогда – с 73-го примерно и к началу 80-х – все уезжали идейно. Это были бесконечные проводы. Я провожал Эдуарда Лимонова, Бориса Гройса, художников Комара и Меламида, Виктора Тупицына, Римму и Валерия Герловиных. А для себя решил, что остаюсь.

Во-первых, было жаль родителей. Они были вполне советские люди, пожилые. Для них мой отъезд стал бы ударом. Во-вторых, мне, как литератору, важен тот язык, который бьет ключом именно здесь. В-третьих, для того, чтобы уехать, надо было брать справки из ЖЭКов, поликлиник, даже из районной библиотеки, что ты там ничего не должен, – так что нельзя исключать лень и инертность.

Я никогда не осуждал тех, кто уезжал, но никогда им и не завидовал. Абсолютно по-разному у всех эмигрантов сложились судьбы. Те, кто, как Лимонов, уезжали покорять Запад, быстро разочаровались. А кто эмигрировал с более скромными запросами, реализовались. Легче приспособились женщины, они легко меняли работу. Но только у одного моего друга, врача, получилось стать там врачом того же уровня.

У меня нет ощущения, что я лопухнулся. Я пережил здесь все, дождался падения режима, о чем не догадывался. Если вам кто-то скажет, что знал, чувствовал или предсказывал, что СССР распадется, не верьте. Было абсолютное ощущение того, что союз вечный.

За всю свою жизнь я уезжал за границу только однажды – в 94-м году, в Берлин. В то время Берлин все еще оставался маленьким островком свободного мира посреди социализма. Германские власти придумали специальную стипендию для творческих людей, чтобы интернационализировать культурную жизнь города. Приглашались молодые людей из разных стран мира, которым предоставлялись условия для жизни и творчества. Это был замечательный, как говорится по-русски, экспириенс, – я безбедно прожил в Берлине целый год, что было актуально в 90-е годы.

Но жить вдалеке от Москвы мне было тоскливо. Один раз я даже сорвался и удрал домой на месяц, – тогда политическая ситуация была сложной – и все мои мысли стремились к родине.

Я родился и вырос при советской власти, но максимально дистанцировался от нее. Это была сознательная позиция внутреннего эмигранта – я к ним не имел отношения. За их действия, даже международные, не нес ответственности. Это было жесткое деление на «мы» и «они».

Потом был период – с 91-го по 94-й, – когда мне казалось, что я не отчужден от государства. Я же их выбирал, и поэтому мои претензии о том, что они неправильно себя ведут, были – как к своим. Но в конце 90-х, в ельцинские годы, когда стала затухать общественная жизнь, снова возникло противопоставление «мы – они». И у меня есть ощущение, хотя оно, конечно, глуповатое, что я тоже в этом как-то виноват. Все, что сейчас происходит со страной, произошло при попустительском отношении общественности. Я снова вынужден отправиться в свою эмиграцию – внутреннюю.

Записала Марина Арсенова. Фото: polit.ua